Элана

Сергей Стукало

Сергей Стукало

Сергей Стукало  (Санкт-Петербург) – писатель и поэт. Серебряный лауреат Национальной литературной премии «Золотое перо Руси» (2008 г.) Автор трёх романов и более тридцати рассказов. Автор ставшего бестселлером романа «Цхинвали в огне».

http://www.litsovet.ru/index.php/author.page?author_id=1531

***

Я приду в Твой тихий сон под утро...
И лучом коснусь Твоих ресниц...
И Тебе привидится, что будто
Между нами больше нет границ...

Нет дорог железных и воздушных,
Ожиданий долгих и тревог...
Просыпайся... Тишину послушай,
И пошли на северо-восток
две строки по почте электронной, -
Что проснулась... Кофе пьешь одна,
И тотчас Тебе, немного сонной,
Я ответ пришлю... 

В душе Весна
с этих дней твоей лишь липой дышит,
Вместе с Солнцем на Тебя глядит...
Знай, мое дыхание колышит
нежно прядку у твоих ланит...
***

Не спросить. Да и кто мне ответит?
Не прижаться щекою к щеке…
Только в дальнем души уголке
Огонёк затерявшийся светит.
Одинок. Позабыт. Не опасен, –
Он не жжется. Хоть словом туши…
Средь туманов обманного счастья
Стынет воск на осколках души.
Застывает янтарной смолою
Упокойной свечи предстоянье…
За последнее наше свиданье
Пью "Мускат" и прощаюсь с Тобою.
Чернослив удивительно черен
Морем Черным горчит его вкус, –
Я танцую. Я даже смеюсь.
Я спокоен. Теперь я спокоен.
Одинок. Позабыт. Не опасен…
Еле тлею – хоть словом туши.
Жаль, стихи в полуночной тиши
Не вернут мне обманного счастья…

***

У отчужденья грустный перезвон
Колоколов и сотовых игрушек.
Устала ты. Наверное, так лучше…
И что с того, что я в тебя влюблен?

Что я не сплю. Что верю через силу.
Что рук твоих опять не нахожу:
Ты прячешь взгляд. Я – тоже не гляжу
В былой любви разверстую могилу.

Не медли, милая. Уже земля в горсти…
Разжать кулак и молча отвернуться:
Я "Липтона" пакетиком на блюдце
Остыну молча. Ты меня прости.

*** 

Спаси и сохрани… Мне большего не надо, –
Ты для меня теперь – спасение моё…
Позволь мне догореть последним звездопадом:
Смотри. Но не туши. Другое бытие
на срок другой, бесстрастный,
совсем не для меня. Лишь для Тебя одной
горит моя звезда. Я называю счастьем
паренья краткий миг за горизонт ночной.

*** 

Я часто разговариваю вслух…
Я по-другому жить не научился, –
Пусть балагурил пусто, пусть молился –
Тебе не все ль равно? За словом слышен дух –
Кто верит, и кто ждет – обрящет и услышит,
Жаль, каждый говорит сторонним о своём…
Вот так и мы с тобой – не слушая, живем.
Всяк выдыхает ложь. А думает, что дышит.

***

Слова приходят. Чаще по ночам, –
Разновеликий путь у каждого предлога.
Любовь и Ненависть – два слова, два порога,
Ведущие нас в ад и к облакам...
Их путь тернист, но как волнует слог
Полунамеков, полуобещаний,
И, между строк, дыхание прощаний,
И перспективы будущих дорог...
В ладонях тает огненная прядь,
Касание – итог щемящей тайны.
Загадочны, нечаянны, случайны, –
Мы говорим. А надо б помолчать...

***

Пусть степень нашего родства 
Невычислима, 
Ещё слагаются слова – 
В мотивы. 
Пусть мотивация "любить" – 
Опять ни к чёрту, – 
Черту не будем подводить 
Мы под аорту. 
Не будем лить чужой крови – 
"Чужой" – не донор... 
Напишем. Вроде б о любви, – 
На полутоне, 
На полушаге от черты... 
А лист бумаги 
На "вы" завоет. И на "ты" 
Не будут флаги 
Державы лопнувшей по нам, 
По самым душам, 
Махать сбесившимся ветрам, 
А будут – слушать...

***

Как много слов. Но очень мал удел.
Сосновых шишек запахи не вечны...
Блудниц счастливых в платьях подвенечных
Ещё вчера до судорог хотел.
Умел прощать. И сам прощенья ждал.
И рисовал узоры. Словоблудил...
Поговорим, красивая? Не будем
Разменивать размолвкой карнавал...
Твоя хандра – осенняя лахудра –
Поверь, пройдет. Растает без следа.
Пусть я не твой, пусть Ты другим горда –
Молчать светло. Молчать о главном – мудро.

***

Прошу, Господь... О чем – не знаю сам.
О милости у милой, но холодной...
Не о свободе – я и так свободный,
И не совет – не верю голосам.
И верю ль я?... Ее покой нарушить 
Мне тяжелей, чем ночь переступить...
Ни разлюбить её мне, ни забыть,
Ни рассказать... Она не будет слушать.
Прошу, Господь... О чем – не знаю сам.
В неверии своем – сижу и плачу, –
Дай ей любви. К другому. А на сдачу –
Дай мне доверия. И к ней. И к небесам.

В ЗИМНЕМ ГОРОДЕ

В этом городе снов и рек
Небо низкое давит серым.
Здесь асфальт не бывает белым,
Даже если зима и снег.

Даже если мороз с утра,
И деревья одеты в иней,
В этой серо-сырой пустыне
От погоды не ждут добра.

Стылый воздух щедрот сырых,
И Нева – словно Стикс холодный...
Сфинкс застыл, будто пёс безродный, –
Стонет ветер для нас двоих.

Город спит, серый снег идёт.
И мосты – заломили руки, –
И во взгляде дворовой суки
Безнадёги смертельной лёд.

Ночь бредёт сквозь фонарный дым,
Сквозь туманы ночные, рядом.
Я тебя провожаю взглядом – 
Мы с тобою одни не спим.

Город спит. Среди снов и рек 
Лишь снежинки шальные тают…
Нашей тайны никто не знает, –
Только полночь и серый снег.

***

Лишь полжизни назад… а уже седина, –
И соленый рассол промеж век проступает...
И глаза виноватого цвета... Вина –
без проступка и умысла – все же бывает.

Знаешь, зябко... Закончилось счастье. А дождь
нам спасеньем не будет внутри непогоды.
Сквозь просвет голубой ничего не вернешь –
Ни пустышки любви, ни игрушки свободы...

Лишь полжизни назад, за один только взгляд,
Мог ветрами дышать, мог писать и сражаться.
Но осколки ветров на ладонях дрожат,
И лохмотья стихов – как чаинки кружатся...

Чайки плачут. Зима. Не сезон. Не резон.
На полжизни больней видеть сны сквозь ненастье...
Я сегодня напьюсь и заплатки знамён
раздарю дуракам на дурацкое счастье!!!

***

В душе - дыра, и в будущем - дыра, 
И скачет жизнь, как бублик зачерствелый ... 
И накрывает черным - кубик белый, - 
Сегодня - кнут, а пряник был - вчера ... 

А я его - прошел и не заметил, - 
Оставил в прошлом крашеный забор ... 
Не перелез, а вдоль него прошёл, 
И птицу синюю, как водится - не встретил. 

Рядился в фрак, но клоунский колпак 
К лицу упрямцу как-то оказался ... 
Я от синицы, помню, отказался, 
А журавлей - повывели ... "Дурак" - 

Шепчу себе ... И из-за зазеркалья 
Мне пальцем крутит около виска, 
Мой здравый смысл ... Скажу ему - "пока", 
В вечор - пропью его, каналью ... 

И закушу от бублика дырой, 
И, дыродуший - побреду скитаться, 
Ведь лишь идущий может повстречаться 
С своей до дыр заношенной душой ... 

***

Не стало встреч... Вопрос немой 
Так и остался без ответа. 
Мелькнуло рядом где-то лето, 
Тебе и мне - пора домой... 

Нас встретят разные дома ... 
Мостя границы между нами - 
Года пролягут. Только снами, 
напомнит поздняя весна... 

Что ж - погрустим. Молчанью рад, - 
Оно - безгрешней слов поспешных, 
Пустых, но нарочито нежных, - 
Не лгут - касание и взгляд ... 

Нас ждут, ... не плачь, и не грусти, - 
Я - помолчу ... а Ты - прости ... 

***

Не дано. Летать срывая звёзды - 
Не моей бездарности удел. 
Безоглядно покрывая вёрсты, 
Проглядел звезду я, проглядел. 

И теперь, в душе казнясь и каясь, 
У себя в немилости живу ... 
Я других спасаю, не спасаясь, - 
Сам же - по течению плыву. 

Где тот берег, у реки кисельной, 
Где та пристань тихая моя? 
Я лишил себя поры весенней, 
И бездарно прожил, не любя. 

На мою, на голову седую - 
Ни один возложен был хомут: 
Я дышу ещё, но не живу я, - 
За меня - стихи мои живут ... 

Всё напрасно. За чертой бесстрастной 
Подытожен мой бездарный путь ... 
Догорает жизнь рябиной красной, - 
Даже жаль, что некому задуть ...

 

Голубей ненавижу — мерзкая птица. То ли дело — вороны!В жизни каждого из нас есть своя ворона, рано или поздно,
но есть, и только спустя годы мы понимаем, если доживаем,
что для нас значила эта птица, птица сумеречная, птица вещая.

 

Проза

КОКАРДА («ВОРОНА-I»)

Эстетка.
Она была сентиментальной и привязчивой и легко привыкала к сложившимся жизненным обстоятельствам. Именно поэтому, найдя однажды спокойное и нешумное место — она прожила на нём более двух десятков лет. Спокойное место называлось длинно и торжественно: «Ордена Ленина, Краснознамённая Военная академия связи имени Семёна Михайловича Буденного».
Не баран чихнул.

Эстетка — это ворона. Именно Дама — умная и элегантная, в черном атласном с металлическим отливом платье. Это вам не какой-то там трудяга-ворон с серыми подпалинами.
Звали ворону Азой. Правда узнала она об этом не сразу, а как раз во время истории, которую мы, уважаемый читатель, и собираемся Вам поведать.

Даже по вороньим меркам ворона эта была большой оригиналкой и модницей. И, конечно же, любительницей и коллекционершей совершенно бесполезных для других птиц предметов: осколков зеркал, цветных стёклышек, монет, ярких фантиков и мелких кулёчков от импортных чипсов. Они, эти кулёчки, первую неделю пахли так умопомрачительно вкусно, что ворона, отдыхая в гнезде, неизменно засовывала в один из них свой клюв — и, оставив снаружи бдительно открытый чёрный глаз, надолго замирала, отключившись от забот и мыслей. Она вдыхала душистый запах чипсов и мечтала о счастье.

Счастья у вороны никогда не было.
Она и замуж-то вышла как-то спонтанно. Непродуманно и несолидно.
Весна в тот год была необычайно ранняя. Стоявшие до того голыми деревья — как-то разом оделись в дымку свежих светло-зелёных листочков, а взбесившееся солнце жарило так, что парили ещё непросохшие лужи, и таявший на крышах снег восторженно исходил бриллиантовой капелью.
Вороньи свадьбы совпали с кошачьими. Днём коты мирно щурились на солнце, а по вечерам — орали на манер самураев и вступали в поединки. Так вовремя разбросанная ими там и здесь шерсть сделала аврально отремонтированные вороньи гнёзда удивительно уютными. В этот раз гнёзда немного попахивали кошатиной, но вороны — умные птицы и на такие предрассудки не велись.
Пора было заводить воронят. И тут подвернулся он — красивый, галантный и беззаботно весёлый. У него был удивительно нежный тембр голоса.

— Карррсавица!!! — говорил он и для убедительности переступал с лапки на лапку.

Вороне казалось, что он вальсирует.
А когда однажды её нежданный кавалер, ненадолго отлучившись, откуда-то принёс, а затем размочил в луже корочку сдобной булки и положил её прямо перед ней — она поняла, что потеряла голову.
Свадьбу сыграли тут же. Сразу же, как только она съела подаренное угощение и почистила клюв.

Когда ворона уже целую неделю сидела на трёх серо-зеленых яйцах и чувствовала, как в них, набирая силу, зреет новая жизнь — её любвеобильный супруг сделал то же самое для кокетливой пустышки из гнезда на тополе за забором. И размоченную корочку, и — серо-зеленые яйца.

— «Он, наверное, решил жить «на два гнезда» … — грустно, но без злобы подумала ворона.

Коварного двоеженца в лично построенное гнездо она больше не пустила.
Драться с соседкой за столь никчемного супруга ворона не стала. Она только наскоро слетала за забор — к злополучному тополю. Посмотреть на соперницу.
Ничего особенного в разлучнице не было. Совершенно молоденькая ворона, как-то косо и неумело сидя на яйцах, смотрела на неё перепугано и виновато.

— Курррва! И дурра!!! И кавалеррр твой — дурррак! — коротко подытожила ворона и улетела назад, к ненадолго оставленной кладке.

Она разочаровалась в мужчинах.

Потом случилось многое. Брошенная семьёй выпускников одичавшая сиамская кошка сожрала её вылупившихся птенцов — двух девочек и мальчика. А бывший муж улетел на разведку к открывшемуся на другом конце города хлебокомбинату, да так назад и не вернулся.
Оставшуюся жизнь ворона решила посвятить себе.
Она решила жить со вкусом и в своё удовольствие.
Замуж она больше не пошла.

***

Продуктов на помойке возле академического общежития было более чем достаточно. Лет сорок назад, когда тылы академии отгородили основательным бетонным забором, стае пришлось выдержать целую битву за этот неиссякаемый источник пропитания. Прилетевшие от самого залива наглые чайки посчитали, что раз между вороньими гнездовьями и мусорными контейнерами возник забор, то теперь и они могут предъявить права на это «хлебное» место.
Теперь боевые действия были позади, и чайки вели себя вполне сносно. После завершения птичьей войны вопрос пропитания у академических ворон больше никогда остро не стоял, и время для досуга и всевозможных увлечений у них оставалось более чем достаточно. Не зря, именно по этой причине, вся птичья округа считала их самыми умными.
Жить как ни в чём ни бывало, в том, некогда разорённом кошкой, гнезде — ворона не смогла. Она устроила в нём личный музей. Для себя она построила новое жилище — двумя ветками ниже.
По вечерам, когда она постепенно засыпала и, спрятав под левое крыло клюв, косила оставшимся снаружи правым глазом вверх, то в закатном небе видела своё первое, плотно забитое сокровищами, жилище.

Раз в две недели ворона устраивала своим сокровищам ревизию.
Потерявшие прежний блеск и не имевшие никакой особой истории экземпляры она, скрепя сердце, раскладывала на плоском навершии бетонного забора. Просто так раздавать свои драгоценности не позволял инстинкт — могли посчитать идиоткой.
В её коллекции были все мыслимые и немыслимые сокровища.
Коллекция — и её ценность — в глазах самой вороны росли каждый месяц. У неё было всё. Даже серёжка с красным камушком, обручальное колечко, две чайные ложки и командирские часы. После того, как она, ловко расстегнув ремешок, сняла их с руки мертвецки пьяного капитана — они ещё двое суток тикали, веселя свою новую хозяйку.
Часики, несомненно, приходились дальними родственниками местным воробьям. Во всяком случае «чикали» они точно так же, как чирикали эти непоседы. Только гораздо тише.
На второй день часики умерли: то ли от голода, то ли затосковав по старому владельцу.
Ворона попробовала их потрясти — чтобы проснулись. Но, как оказалось, они умерли навсегда.
Два дня ворона принюхивалась к умершим часикам.
А вдруг — протухнут?
Но потом успокоилась. В конце концов — остальные её сокровища совсем не тикали, но ничего такого с ними не случалось.

Со временем в музейном гнезде остались только солидные, действительно ценные вещи из блестящего не тускнеющего металла. С так нравившимися ей прежде фантиками ворона распростилась окончательно.
Яркие пахучие кулёчки из-под чипсов она теперь приносила только в жилое гнездо. И то — ненадолго.
Когда запах из кулёчка выветривался, ворона его безжалостно выбрасывала. Нет, не под своим деревом, возле гнезда. Тут, в этом вопросе, она была аккуратисткой. Она относила испортившийся кулёчек к мусорному контейнеру и оставляла его там, среди прочего, никому не нужного мусора.

Ещё вороне нравились кокарды. Всегда. Очень нравились. Но, к её досаде, в её коллекции — ни одной кокарды не было. И не удивительно. Огромную тяжёлую фуражку, да ещё с чьей-то, явно не согласной с этим самоуправством головы было не унести. А каким образом можно умудриться выковырять это чудо из приглянувшейся фуражки, не снимая её с головы офицера — ворона никак не могла сообразить. Не убивать же служивого из-за какой-то кокарды?!
Жизнь научила ворону не торопиться. И вот настал звёздный час! Вороний Бог услышал её молитвы! В состав формы одежды офицеров ввели пилотки!

— «Это совсем другое дело!» — подумала ворона и стала выбирать подходящую кокарду. Абы какую жестянку ей не хотелось. Ей нужна была КОКАРДА! То есть — предмет с историей. Нужен был раррритет! (вороне очень нравилось это слово — в нём было столько приятных для вороньего слуха букв «Р-р-р-р»!)

— Рар-р-ритет! — кричала она с ветки облюбованного ею дуба на проходящих по асфальтовой дорожке офицеров.

Офицеры — не отзывались.
Некоторые из них всё же поднимали головы, но на контакт не шли. Они смотрели на неё тусклым рыбьим взглядом, а это, конечно же, было совсем не то. Рыбу, и всё с нею связанное — ворона не любила. Она даже всегда уступала следившим за её личной помойкой крикливым и прожорливым чайкам лично найденные в контейнере селёдочные головы.

***

В этот день у вороны были предчувствия: клюв немилосердно чесался, а саму её так и тянуло перелететь на нижнюю ветку — туда, где проходила узкая асфальтовая дорожка, по которой слушатели спрямляли путь из академии к общежитию и обратно.
Майора в тёмно-зеленой пилотке, шедшего среди нескольких своих товарищей и со смехом что-то им рассказывавшего, она отметила сразу. Ей понравились и он сам, и его кокарда. Что-то в них было. Такое.
Дело оставалось за малым. За кокардой.
Дождавшись, когда они подойдут поближе, ворона перелетела на самую нижнюю ветку и, не мешкая, заявила о своих правах:

— КарррКарррда!!! — потребовала она и, наклонив голову влево, уставилась на отмеченного ею майора правым, «волшебным» глазом.

Она знала, что вот так, в профиль — и именно справа — она неотразима.
Интуиция ворону не подвела: майор немедленно остановился, поднял голову и, увидав её, умницу и красавицу, спросил на-человечьем:

— Чего тебе, красавица?
— КарррКарррда!!! КарррКарррда! — обрадовано зачастила ворона.
— Каррр? — довольно похоже, но совершенно на непонятном наречии каркнул майор.

Его товарищи рассмеялись, а ничего не понявшая ворона на всякий случай переспросила:

— Каррр-рр-р?
— Карр-хр-хр!!! — опять совершенно нечленораздельно ответил майор.

Его попытки говорить на-вороньем выглядели совершенно бестолковыми, но то, что он шел на контакт — обнадеживало.

— КарррКарррда! КарррКарррда! — ещё раз попыталась вразумить владельца заветного сокровища ворона.
— Карррсавица! — вдруг совершенно четко произнес майор. — Карррсавица!

Это было чудо! Он говорил на-вороньем! Ворона от изумления даже опрокинулась и не удержалась на ветке. Спохватившись, уже в воздухе, она расправила крылья и, шумно выражая свой восторг, виртуозно описала безупречный круг над самыми головами офицеров.

— К-Уррра! К-Уррррра!!! — радовалась она. — Офицерррры!!!
— Саня! — заметил один из майоров владельцу кокарды. — Ты, наверное, её своим передразниванием оскорбил нечаянно. Смотри, как она разошлась!

Понимавшая по-человечьи ворона говорить на этом сложном для птичьего произношения языке совершенно не умела, и поэтому она не нашлась, как ей поддержать такого галантного майора. Она только пару секунд подумала и с укоризной заметила его ничего не понявшему товарищу:

— Дурррак! — а про себя подумала: — «И кокарррда у тебя, дурррака — дрррянь!!!»

С обеда майор возвращался один.

— КарррКарррда? — напомнила ему ворона.

Тот вскинул голову, улыбнулся и, коротко козырнув настырной птице, прошёл мимо.

— Каррраул! — всполошилась ворона. — Каррамба! Кррругом крррах!!!

Майор удалялся, не оглядываясь. Он только нехотя махнул ей рукой.

И тогда ворона решилась. Она быстро прикинула расстояние до майора и сорвалась с ветки. Чтобы не спугнуть добычу, она только едва расправила крылья и совершенно не махала ими. Как филин на охоте. Скорость вблизи от майора ворона успела набрать более чем крейсерскую, и поэтому, когда она, выпустив вперёд лапы и притормозив парочкой взмахов широко раскинутых крыльев, схватила находившуюся на голове майора пилотку — то немного промахнулась. Захват получился не совсем удачным. Да что там — не совсем?! … Совсем неудачным!
Оказавшаяся неожиданно тяжелой пилотка сначала потянула ворону вниз, а затем и вовсе выскользнула, неприятно царапнув кокардой по подушечке среднего пальца на правой лапке.
После того, как пилотка выпала, ворона ещё метра четыре пролетела в том же направлении. По-инерции. Притормозив, она уселась на самом краю пешеходной дорожки и незамедлительно развернулась в сторону оброненной пилотки. За это время подвижный, как ртуть, майор уже успел оказаться возле своего головного убора. Он наклонился, крепко схватил пилотку правой рукой, и они встретились с вороной взглядами.

— Каррркой ударрр! — с досадой заметила она.
— Что, подруга — не удалось? — улыбнулся ей майор. И, немного подумав, добавил на-вороньем: — КарррКаррда, карррсавица?
— КарррКаррда! — потеряно подтвердила ворона.
— Завтра, утром! — пообещал майор и снова улыбнулся. — Прямо сейчас — не могу. Я — командир. Пример для всех прочих. Мне форму одежды — ну никак нельзя нарушать. Игра у нас такая. По правилам.

В обещанную майором кокарду ворона поверила сразу же. А от его улыбки ей вдруг стало очень хорошо и спокойно на её вороньей душе. Ей уже давно хотелось кому-нибудь верить.
Она подпрыгнула, словно аплодируя, захлопала крыльями, взмыла свечой вверх и вскоре оказалась на ветке ближайшего к месту событий дерева.

— Смотррри, командиррр! — на всякий случай предупредила она, сложив крылья и устроившись поудобнее. — КарррКаррда! Утррром!!! Игррра! По-пррравилам!

Вечером, засыпая, ворона думала о майоре.

— «А он — очень даже ничего», — решила она.

В будние дни, за исключением понедельника, в который проводился академический развод, слушатели появлялись на территории академии не раньше 8.30. Но, береженого бог бережет, и ворона, опасаясь проглядеть своего благодетеля, заняла место на излюбленной ветке загодя — в 7.00. До 8.00, когда наряд ВОХРа пришел открывать КПП, она вся изнервничалась и даже успела продрогнуть.

— Барррдак! Быстрррее, старрричьё! — пристыдила она копавшегося с ключами ВОХРовца и несколько раз громко каркнула просто так — то ли разминая голос, то ли тренируя местное эхо.

Обещавший кокарду майор появился в 8.30. Он целеустремленно, не оглядываясь по сторонам, пересёк КПП и двинулся в направлении тыльного входа в здание академии.

— КарррКарррда! — напомнила о себе и своей просьбе ворона.
— А, красавица! — обрадовался ей майор. — Слазь! Вот тебе обещанное сокровище!

Он сунул руку в карман куртки, присел на корточки и уже так, сидя, разжал извлеченную из кармана ладонь.
На его ладони, поблёскивая в лучах утреннего солнца, лежала кокарда.
Что-то в ней было не то.
Ворона слетела с дерева и, спланировав, села напротив майора. Сделав пару осторожных шагов, она остановилась в полутора метрах от него. Ближе не пустил инстинкт. Вытянув шею, она ещё раз сравнила две кокарды: лежавшую на ладони майора и пребывавшую на его пилотке. Результат сравнения ей не понравился, и она отрицательно помотала головой. Затем нахохлилась, явно не зная, что же ей предпринять в этой ситуации.
Видя, что птица никак ни на что не решится — майор осторожно протянул ладонь с кокардой вперёд и вниз. Когда его ладонь коснулась асфальта, он слегка повернул её, и кокарда скатилась на дорожку.
Убрав руки за спину, майор неподвижно замер, всем своим видом демонстрируя личную незаинтересованность в дальнейших событиях.

Делать было нечего.
Осторожно, приставными шагами, ворона приблизилась к оставленной кокарде и, по устоявшейся привычке, внимательно оценила её никогда не ошибающимся правым глазом.
Кокарда на пилотке — была лучше!
Определившись, ворона подхватила клювом предложенную ей «подделку» и высоко подбросила её вверх. Кокарда, несколько раз кувыркнувшись в воздухе, приглушенно звякнула и упала возле её левой лапки. Сдерживая раздражение, ворона щелкнула клювом, в два прыжка настигла упрямую железку, и … описав широкую дугу, та оказалась далеко в стороне от дорожки на перезимовавшей прелой листве.

— КарррКарррда! — с обидой и угрозой напомнила майору о его обещании начавшая выходить из себя птица.
— Успокойся, глупая! — наконец понял её майор. — Держи, раз уж ты такая упрямая!

Он снял с головы пилотку и стал отворачивать её край, пытаясь добраться до разогнутых в стороны металлических усиков кокарды.

— Упрррямая! — подтвердила ворона, переступая лапками и мотая головой.

Извлеченную из головного убора кокарду майор из рук не выпустил. Он протянул её на раскрытой ладони и замер.

— Упрррямая! — напомнила ему ещё раз ворона, и, на всякий случай, распушила веером хвост.
— Я — тоже упрямый! — не сдался майор. — Или берёшь свою цацку из руки, или — гуляй, красавица, без кокарды!
— Грррабят! — пожаловалась растерявшаяся от напора офицера его крылатая собеседница.
— Не дури! Бери, раз разрешаю! — так и не сжалился майор.
— Пррропаду! — предупредила ворона и всё же решилась: — Беррру!

Она боком, часто переступая лапками, постоянно останавливаясь и оценивая обстановку, приблизилась к руке офицера.
Тот продолжал сидеть, совершенно расслаблено и безучастно.
Приблизившись, ворона некоторое время постояла возле самых его ладоней, прислушиваясь к собственным ощущениям и к своей интуиции.
Интуиция молчала, а из ощущений — преобладало крайне редкое для неё всепоглощающее спокойствие.
От руки майора вкусно пахло яичницей, и для вороны это стало последним доводом.

Немного присев, она осторожно потянулась к лежащей на ладони кокарде. Ей показалось, что прошла целая вечность до того момента, как её клюв судорожно щелкнул, и в нём оказалось вожделенное сокровище.
Ворона отпрыгнула — раз и ещё — и взмыла в воздух.
Тем временем майор подобрал лежащую на листве кокарду, укрепил её на пилотке и этой же пилоткою весело помахал наблюдавшей за ним птице.

— Пррриходи! — неожиданно для себя самой крикнула ворона.
— Завтра! И корочку принесу! — ответил ей майор.

Утром следующего дня, когда майор вместе со своими друзьями шел на занятия, с заблаговременно занятого вороной наблюдательного пункта раздалось радостное:

— Карррмандиррр!!! Корррочка!
— Карррсавица! — поздоровался с нею майор на-вороньем, а его товарищи рассмеялись.
— Саша! — заметил один из них. — По-моему, это та самая ворона, которая тогда тебя ругала! Умная птица! Теперь не отстанет! Я читал — у них совершенно феноменальная память! Не дразнил бы ты её — вдруг в глаз клюнет? Как потом девушкам подмигивать будешь?
— Не клюнет! — ответил майор и подмигнул вороне вполне целым и здоровым глазом, а затем достал из кармана пшеничный сухарик и добавил на-вороньем: — Корррочка, карррсавица!

Ворона незамедлительно сорвалась с ветки, и уже через пару мгновений пыталась поудобнее устроиться на плече у майора. Её лапки соскальзывали с пристёгнутого к куртке погона, и птице пришлось сначала пошире развести пальчики, а затем с силой вонзить их в шаткую опору.
Майор поморщился, привыкая, и протянул вороне обещанную корочку. Та ловко перехватила угощение, но, к окончательному изумлению и без того оторопевших спутников майора — осталась сидеть у него на плече.

— Тихо, мужики! — сквозь сжатые зубы предупредил их майор и осторожно двинулся в сторону учебного корпуса.

Чуть приотставшие от него товарищи могли наблюдать достойную удивления картину: на плече их мерно шагавшего товарища, подобно ловчей птице на облучке седла средневекового охотника, сидела ворона. Сырного цвета сухарь, крепко зажатый в её клюве, и сама слегка пружинящая лапами птица — мерно покачивались в такт с шагами офицера.
У входа в академию майор с сожалением остановился.

— У тебя имя есть, красавица? — спросил он ворону.

На известный со времён дедушки Крылова приём ворона не купилась. Немного подумав, она только нахохлилась, распустила веером хвост и немного присела, ещё крепче вцепившись в выскальзывающий из захвата погон.

— Аза! — вдруг сказал майор. — Я буду звать тебя Азой! … Понятно?

Пригнувшаяся было, ворона выпрямилась, явно вслушиваясь в звучание произнесенного имени.

— Аза! — повторил майор. — Ты теперь — Аза! … Ну? Давай, лети! А то у меня занятия! Пора!

Словно почувствовав, что разговор окончен, обретшая человеческое имя птица сорвалась с плеча майора и, не выпуская из клюва корочки, быстрыми взмахами устремилась в сторону своего гнездовья.

— Что это было? — спросили майора его пришедшие в себя сослуживцы.
— Что-что? … — улыбнулся им майор. — Я теперь — вороний поп. Красивым птицам имена, как видите, раздаю, пшеничной корочкой причащая! — и, немного помедлив, добавил: — Знаете, мужики, я Павлова, того, который академик и физиолог — с детства терпеть не мог.
— «Животные — неразумны! Инстинкты, рефлексы» … — старческим надтреснутым голосом произнес он. — Дурак он, этот Павлов, хотя и академик!

В последующие дни, по утрам, ворона Аза неизменно встречала майора и «каталась» на его плече до тыльной двери старого учебного корпуса. Получив в конце поездки ставший ритуальным сухарик, она бережно несла его в жилое гнездо и с наслаждением съедала. Ей почему-то казалось, что у этих сухариков совершенно необыкновенный, не похожий ни на что другое, какой-то домашний запах и вкус.
Месяц спустя, обнаружив, что, в течение рабочего дня, майор всё же иногда появляется на территории академии, Аза стала сопровождать его и днём.
Иногда она просто перелетала с одного дерева на другое, вдоль пути следования своего нового друга. Иногда — с гордым и независимым видом — ехала у него на плече. Её совершенно не смущал тот факт, что корочку в неурочное время она не получала. Она знала, что корочки и прочая вкуснятина живут у людей в домах, и попадают в мусорные контейнеры только в исключительных случаях. Когда провинятся. К примеру — зачерствеют, или ненароком подцепят горькую чёрно-зелёную плесень.
Её майор был хорошим хозяином. Он строго следил за своими корочками, и они у него никогда ничем таким неприятным не болели.

Азе нравились их с майором отношения. К немалой радости его товарищей она даже научилась произносить своё имя:

— Кхаззза! — отрывисто и немного хрипло «пугала» она слишком близко подходивших к нему офицеров, заявляя о неприкосновенности своих прав на его дружбу.

Как-то незаметно для себя самого майор привык ежемесячно менять истрёпанный птичьими лапками правый погон. Борясь с вытянутыми из куртки вороньими коготками зацепками, он стал носить с собой маленькие маникюрные ножнички.

Незаметно наступило лето.
Майор отправил свою семью на Украину. К тёще. Шла подготовка к сдаче сессии, и он стал просиживать в академии допоздна.
Аза даже заскучала без их, уже ставших привычными, частых ежедневных встреч и без неспешных прогулок на таком уютном плече.

***

Социализм — это учёт и контроль. А тёща — это гремучая смесь народного контроля и таможенного терминала в одном флаконе.
Тёща приехала к майору на третий, после отъезда семьи, день. Ранним утром. Она открыла дверь его комнаты изъятым у жены ключом и притаилась в засаде.

Придя в общежитие с соскучившейся птицей на плече, майор обнаружил в своей комнате совершенно досадное и абсолютно необъяснимое присутствие пожилой потной женщины.

— Привет, зятёк! — сказала пожилая потная женщина. — Не рад?

Судя по перекосившейся физиономии обозванного «зятьком» майора, он был не рад. Ворона сразу же почувствовала его изменившееся настроение и нахохлилась.

— А что это за страхолюдина на тебе сидит? — скривилась ответно тёща и, безо всякой логики, перешла к главному: — Ты, кстати, не хочешь «налить» маме? … За встречу?

Тёща любила выпить.

— Здравствуйте, Вера Тихоновна, — предельно исчерпывающе ответил майор на все её вопросы и проблемы, переобулся в тапки и двинулся к холодильнику.
— Кхаззза! — всё же представилась тёще ворона. Она была воспитанной птицей и понимала, что в гостях надо вести себя прилично.

Не обращая внимания на тёщу, майор прошел к холодильнику, открыл его и достал тарелку с крупно нарезанным сыром.

— Здесь будешь обедать, или домой понесёшь? — спросил он Азу.
— Ты что, собрался эту погань кормить? — возмутилась тёща. — Возишься со всякой пернатой швалью, а у самого гости до сих пор не кормлены, и не поены!
— Грррубо! — заметила ей ворона и, покосившись на сыр, решила: — Беррру!!!
— Вы, Вера Тихоновна, своей несдержанностью мне всех друзей распугаете! — отметил майор и, не торопясь, принялся скреплять кусочки сыра разломанной пополам спичкой.

Обиженная в лучших чувствах тёща сняла с ноги тапок и двинулась, было, в его направлении, но Аза, уловив её движение, мгновенно развернулась на плече у майора и, на манер разъяренной кошки, зашипела на потенциальную обидчицу своего благодетеля.
Тёща выронила тапок и завизжала.

Когда майор открыл ведущую на отсутствующий балкончик дверь и выпустил наружу крепко зажавшую в своём клюве сыр птицу — негодование его тёщи уже превысило критическую массу «Урана-237».

— Говоришь, друзей твоих пугаю? — зловеще начала она и тут же, поддавшись собственному темпераменту, сбилась на истеричную скороговорку: — Друзья — это у кого можно денег занять! А ты — сам голодранец, и друзья у тебя такие же!!!

С переменным успехом милая беседа майора и тёщи длилась довольно долго. Вера Тихоновна иссякла только глубоко за полночь.

***

Пару лет спустя майора распределили в далёкий город на юге России.
После его отъезда на вершине одного из деревьев возле офицерского общежития можно было заметить неподвижно сидящую птицу. Проходили дни, но скорбящая фигурка вороны чуть ли не каждый день подолгу маячила на ветке одного и того же тополя, будто на посту.
Потом, поздней осенью, наступили небывало сильные морозы. На территории академии несколько насквозь промёрзших деревьев, не выдержав, лопнули по всей длине. Среди них был и дуб с двумя вороньими гнёздами. К весне его повело под собственным весом, и в один из ветреных дней он, надломившись у комля — рухнул.
Рассыпавшиеся из одного из гнёзд монетки и бусинки быстро подобрали окрестные мальчишки. Их любопытство и всеведение — никогда и нигде не признают никаких границ и заборов.
Кокарды среди рассыпавшихся сокровищ не было.

07.03.2006 г.

СПРАВКА К РАССКАЗУ. ВОРОН И ПТИЦЫ СЕМЕЙСТВА ВРАНОВЫХ.

 

Путник, будь осторожен, если ты, открывши глаза и глядя в небо,
видишь над своей головой стаи ворон в спиралевидном парении,
постарайся отвлечься от постороннего и вспомнить что-нибудь
из завещаний Заратустры, либо «Отче наш», либо «Шма Исраэль»,
и, подогнув колени к животу, ляг на бок —
за тобой прилетели посланцы из-за реки Лета!

В двенадцатый месяц потопа, раздраивши люки, что были прорублены над головой,
Ной выпустил ворона, вернулся тот ворон — сидеть должен Ной.

Семейство врановых (Corvidae), насчитывает 26 родов и 106 видов и входит в отряд воробьиных. Треть всех врановых включена в род ворон (Corvus). Вороны и сороки являются не слишком дальними родственниками синиц, соловьев, жаворонков и других певчих птиц.
Врановые — крупные темноокрашенные птицы с большим мощным конусообразным клювом и крепкими ногами. Наиболее крупных птиц принято называть вороном. Более мелкие и с более слабым клювом птицы именуются вороной: черная, серая и др. Самые мелкие птицы рода ворон — галки. Длина врановых колеблется от 18 до 70 см, а масса тела от 50 г до 1,5 кг.
В семейство врановых входят: ворон (Corvus corax), серая ворона (Corvus cornix), клушицы (Pyrrhocorax), сороки (Pica). Среди них много птиц соечьего склада. К врановым принадлежат также кедровки (Nucifraga), пустынные сойки (Podocey), голубые сороки (Cyanopica), кукши (Cractes infaustus), галка (Curvus monedula), сойка (Garrulus glandarius), кедровка (Nucifraga caryocatactes), голубая дальневосточная сорока (Cyanopica cyana), саксаульная сойка (Podoces panderi). К вороновым относятся и перелетные грачи (Corvus frugilegus), хотя на юге они — оседлая птица. Пользы большинство врановых приносят несравненно больше, чем вреда. В Англии, истребив в некоторых районах грачей, получили там стойкие неурожаи.
Врановые очень умные и осторожные птицы. Для птиц этой группы характерны пластичность и жизнестойкость. Они хорошо приспосабливаются к изменениям среды обитания и условиям, создаваемым человеком. Врагов у ворона, кроме человека, мало. Из птиц для него опасен разве что филин. Врановые благоденствуют в крупных городах, где их количество не только не уменьшается, но иногда и возрастает. В неволе ворон доживал до 69 лет.
Вороны живут парами, гнездятся в уединенных местах или на очень высоких деревьях. Большинству врановых свойственна всеядность. Они питаются вредными насекомыми и слизняками, мелкими грызунами: мышами, кротами, рыбой, мелкими млекопитающими, а также мелкими молодыми птицами и их яйцами и птенцами. Не брезгают падалью, активно очищают землю от пищевых отходов и всякого рода отбросов. Охотно едят зрелые ягоды, вишни, другие плоды и семена. Во многих местностях врановых старательно истребляют, не зная, что они приносят пользу уничтожением многих вредных животных. Однако вороны, подвергающиеся на протяжении нескольких десятилетий тотальному истреблению, продолжает процветать.
Ворон умело и успешно ловит мелких грызунов, высматривая их с воздуха или карауля возле норок. Он без труда расправляется с раненным или ослабевшим зайцем. Смело нападает на крупную серую крысу, в состоянии справиться даже с водяной крысой. В приморских районах вороны иногда летают за кормом за 20-25 км от гнезда на морское побережье, где им легче отыскать корм. Они умеют сбрасывать со скал большие раковины и морских ежей для того, чтобы те разбились. В местах рыбных промыслов различные виды врановых выполняют роль санитаров. Перья врановых употреблялись ранее для черчения.
Большинство птенцов врановых хорошо переносят неволю и привязываются к людям. Осиротевшего вороненка легко приручить. Он быстро привыкает к своему хозяину, делается совершенно ручным. Его можно выпускать на волю, он возвращается и спешит навстречу хозяину, выпрашивая корм. Некоторые из них выучиваются говорить и могут произносить отдельные слова или даже целые фразы. Прирученные вороны остаются вороватыми и мстительными. Их было бы приятно содержать, будь они менее крикливы и назойливы.
Половозрелым ворон становится в двухлетнем возрасте. Найдя себе пару, он не разлучается с ней многие годы. Дружные пары воронов даже зимой держатся вместе. Старые гнезда служат им при благоприятных условиях много лет подряд. Свое гнездо ворон устраивает на старых толстых деревьях высоко над землей. Это не очень большие постройки из сухих веток — до 60 см в диаметре. Внутри гнездо устилается толстым слоем шерсти или пакли. Гнездиться ворон начинает очень рано. Если не считать “ненормальных” клестов, приспособившихся выводить птенцов среди зимы, то ворон первым из птиц приступает к брачным ритуалам. Самка ворона откладывает 4—5 яиц и по очереди с самцом насиживает их в продолжение трех недель. Для яиц многих врановых характерна голубовато-зеленоватая с серо-зелеными и темно-бурыми пятнами окраска. При холодной погоде самка вынуждена крепко сидеть на гнезде, а самец охраняет гнездо, приносит пищу и кормит ее. Через 18 дней из яиц начнут вылупляться почти голые, покрытые лишь редким сероватым пухом птенцы. Только что вылупившийся вороненок весит всего 15-22 г. У птенцов — яркие малиновые рты. Птенцы сначала бывают слепыми и прозревают на пятый день по вылуплении из яйца.
В мистических традициях народов Крайнего Юга ворону приписывались сверхъестественные способности так называемого двойного зрения. И действительно — ворон различает до девяноста оттенков одного только белого цвета. Показательно, например, то, что с высоты своего полёта он легко замечает совершенно белое яйцо на свежем снегу.
Ворон может предсказывать погоду. Перед ненастьем он долго и хрипло каркает. Если среди зимы ворона вдруг заберётся в старое гнездо, то, скорее всего, скоро наступит оттепель. В морозы вороны летят высоко, и многие из них остаются в поселках.
Раньше ворон и вороньи яйца употребляли в пищу. Судя по старым книгам, литовцы, например, отлавливали на Куршской косе во время перелета огромное количество ворон, коптили, ели и похваливали. Вороны — хорошие бойцы, поэтому хороший эффект при ловле ворон получается, если в качестве приманки-раздражителя посадить в клетку хищную птицу канюка или сову. Вороны залезают к ним, чтобы подраться, и попадаются.

Женщины Египта славились своим искусством изготавливать всевозможные лаки, притирания, краски и пудры, которые по своему составу близки к современным. Пожилые женщины красили волосы жиром черных быков и вороньими яйцами, а для улучшения роста волос использовали жир льва, тигра, носорога. Чтобы расширить зрачки и придать блеск глазам, египтянки капали в них сок из растения «сонная одурь», которое затем получило название беладонны. Глаза египетские женщины обводили по контуру широкой тёмной линией, намеренно предавая им тем самым удивительное сходство с глазами врановых.

В справке использованы материалы статей натуралистов и орнитологов Ю. Кречетова, В.М. Гудкова, Э. Брандта и «Российской Охотничьей Газеты» от 04.08.1999 г.